Его давным-давно на свете нет,
Но память цепкая забыть не может
Гранитный профиль, руки жесткие, кисет
С махрой для невозможных «козьих ножек».
Солдат войны, геройский фронтовик,
Вернулся в сорок пятом на протезе.
Он многое усвоил и постиг:
Четыре года в адовом ликбезе…
Носил в груди свинцовые дары
И нрав крутой, упрямый, неспокойный,
И пил, не зная меры и чуры,
Как настоящий пьяница запойный.
Он пил, мрачнел и наливался злом,
Смотрел куда-то вдаль тяжелым взглядом,
Как будто то, что мучало и жгло,
В крови вскипало смертоносным ядом!
И снова возвращался в бой,
Сознанье придавив на дне стакана,
Как и тогда, он жертвовал собой…
Давила жизнь. Душа – больная рана.
Могло ли по-другому быть:
Не так, не больно, не убого,
Вернувшись, прошлое забыть?
…Но то была его дорога.
Был нелюдим и не обрел семьи,
Как отбывал – терпел и горе мыкал.
В избе пустыня: печка, стол, скамьи,
Из живности лишь старый кот-мурлыка.
Сложилось, как бывает, как должно.
Сломавшись, не избегнуть круговерти:
Печаль, уныние, тоска, вино –
Яд жизни заливают ядом смерти.
Он выстоял в войну, но не в миру.
В войне убит, а миром лишь контужен.
… Его нашли сельчане поутру,
Почившим средь осенней лужи.