От мельни Ганцевой немногое осталось,
Скупая память да истлевшие столбы.
И чудится столетняя усталость
Далекой и отчаянной судьбы.
Что привело его в чужие дали
Без повода, без долга, без семьи?
Предание гласит, и многие слыхали –
Пришелец уважаем был людьми.
Был немец средних лет, широк плечами,
Светловолос, скуласт, силен
И место мельни сход нашел еще вначале,
Туда же Ганц и был определен.
Сказать по правде, не было села на карте,
А был лихой людской самозахват,
И брали целину, как золото, в азарте
Каких-то двести лет назад.
И рвали руки, и трещали спины,
Пни корчевали – был большой пожар.
По первости в землянках жили – при лучине.
Село же нарекли диковинно – Вайнар.
Его поставили в слиянии трех речек,
Где омута в высоких берегах.
Еще хватало на Руси местечек,
Где гнета не было и было больше прав.
Закончился ужасный век Екатерины,
Но силу набирал помещичий разбой,
И чернь была с рождения повинна,
Оскорблена, унижена судьбой.
Бежали люди от суровой доли,
От жизни, что жестока и крута.
И так уж вышло, что Вайнар был волен,
Не ведал ни нагайки, ни кнута.
Чтобы село зачать – нужны мастеровые,
И немец был до крайности нужон.
Все было вновь, а многое – впервые.
Пришелец был заботой окружен.
Река Родаевка – лесная жила,
В те времена и глубока, полна,
Как ведали сельчане-старожилы,
Дубами мощными была окружена.
И дали лес заморскому умельцу
Да инструмент и в помощь мужиков.
Условились: он станет здесь владельцем,
Расплатится вращеньем жерновов.
И закипела слаженно работа,
Здесь было все для дела и души.
Была одна на всех забота –
Наладить жизнь среди лесной глуши.
Не умолкая, топоры звенели,
Родаевку поставили в загон,
И били сваи - желваки белели.
Общинные дела по совести – закон.
Так влился в жизнь общины иноземец
И сносно уж по-русски лопотал,
И стал своим, почти что русским, немец
За то, что больше оных хлопотал.
А мельня выросла по всем канонам.
Пустили воду, чтоб крутились жернова,
И сыпали зерно дрожащие ладони,
Смеялся Ганц, в волненьи путая слова.
Дымили мужики ужасным самосадом,
Успех осознавая за собой.
Кусты черемухи казались райским садом,
А мельника качали всей гурьбой.
Налаживалась жизнь села со скрипом,
Землянки медленно меняли на дома,
Пахали землю на себе с натугою и хрипом,
И много лет худыми были закрома.
А Ганцу первому поставили избушку
Недалеко от мельни, на бугре.
Вручили чугунок, берестяную кружку
И утварь небогатую в ведре.
Так шли года и множились заботы,
Рос урожай, и в мельне был износ.
Трудился Ганц до пота, до икоты.
И каждый день лишь умножался спрос.
Прошло с десяток лет, а может, боле,
Наш мельник занедужил, загрустил.
Суставы пухли от воды, мешали боли.
И чувствовал, что меньше стало сил.
В те времена короткий век у черни.
Без лекарей лечились, как могли.
Варили снадобья из трав или корений,
И тысячи в болезнях полегли.
Он жил отшельником в залатанной избушке,
Где стол, кровать да небольшая печь.
Бывало, заходили и подружки,
Неведомо, о чем была там речь.
Теперь он был с помощником-невеждой,
И мельню на ходу со знанием латал.
И видел сны о Родине, в надежде
Вернуться в прошлое поможет капитал.
Нет, слово «капитал» звучит смешно, ей-богу,
Хоть много лет прошло, разжиться не успел.
Того, что накопил, хватило б на дорогу,
О большем он и думать не хотел.
Настал тот час непрошенной разлуки,
Рыдали бабы, хмурились мужи,
Печалился и Ганц, от чувств дрожали руки,
С сельчанами он искренне дружил.
Бывает разное: одни родятся в дело
И тащат воз творений и борьбы,
Другой всю жизнь лишь ублажает тело,
Пустой, никчемный баловень судьбы.
Пред тем, как сесть в стоящую подводу,
Доставить в город порешили мужики,
Ганц долго разъяснял помощнику про воду,
Как сбросить уровень поднявшейся реки.
Затем решительно махнул рукою,
Картуз на землю в спешке уронив,
Шепнул по-иноземному, склонившись над рекою,
Запрыгнул в дровни, крикнувши: «Гони!»
Таким был Ганц – стремительным, надежным,
Все делал основательно, без всякого авось.
Неведомо как он попал в сей край таежный,
Другой судьбы, наверно, не нашлось.
Извозчик заюзил, ударивши вожжами,
Рванулась лошадь прочь из колеи.
Не помнил люд, чтоб так кого-то провожали,
Тем паче пришлого, с неведомой земли.
Никто не знает, как сложилась жизнь у Ганца –
В беде ли счастье путь свой завершил.
Уж сотни лет прошло, а имя иностранца
Так и живет в затерянной глуши.
P.S.: Прошли года, и мельня износилась,
Просело русло, и ослаб напор реки,
Ее забросили, ведь все переменилось.
Росло село, а с ним и ветряки.
…Умчались поколенья. Жизнь бежит по кругу.
И в каждом дне, увы, не весела.
Еще с десяток лет - и не узнать округу,
Не будет ни дорог и ни села.