Мне кажется, что ныне все не так:
И ветер дует не туда, и больно в ухе,
Чужими кажутся привычные места
Да страсть как одолели мухи.
Ну, мухи мухами, но муторно вообще,
С горбатой крыши отвалились рейки.
Рукав порвал на купленном плаще,
И ножка треснула на скошенной скамейке.
Да, с горстью медяков – я не богач,
Могу осилить пробку лишь от водки,
И что-то теплое на шею ляпнул грач,
Придавши ускорение походке.
Походка тяжела, свербит не в мочь нога,
Нисколь не отошедшая от драки.
Жена соседа зрит, как на врага,
Глазищами взбесившейся собаки.
Она всегда-то злюща и строга,
Сутула, сухощава, как таранька.
У ей и кличка – Бабова Яга,
Хотя по жизни – Просова Паранька.
Наш пир в дому случился без нее –
У братовой жены была в отлучке.
Вернулась раньше – видимо, чутье,
Поднявши вой, как подобает злючке.
Вчера мы у соседа, Ваньки, приняли на грудь.
Не помню повода, но в остальном хватило.
И нам бы, как положено, уснуть,
Но что-то дерзкое под горло подкатило.
Я стал артачиться, чегой-то выяснять,
Припомнил все возможные обиды,
Что он давным-давно пытался Нинку снять,
Которая ко мне имела виды.
Но это зря, не думав, сгоряча,
Какой уж там сосед радетель видов.
Но дух мой надрывался и кричал:
«Я вам устрою, сволочи, корриду!»
Сказать по правде, Ванька – не драчун
И точно не ходок по женской части.
До третьей рюмки он всегда молчун,
Потом тихонько накаляет страсти.
Так вышло и на этот раз.
Мы пили, не притронувшись к закуске.
И сбивчиво Иван начал рассказ,
Слабея от недюжинной нагрузки.
То замолкал, то бычился, кому-то угрожал,
То топал сапогом по половице.
Он, гад, меня совсем не уважал,
И кровью наливались наши лица.
Ну, с кулаком моим в округе всяк знаком
Из мужиков, с кем не однажды бились.
Я бил без жалости, но был один закон:
Не трогал тех, кто загодя винились.
В таких разборках выбор невелик,
Учитывая нрав мой бойко-пылкий.
От первого удара Ванька сник,
Собрав спиной усохшие бутылки.
Сосед не пыжился, не тужился, мычал,
Как рыцарь раненый, придавленный в доспехах.
Он ничего уже не различал,
Пытаясь приподняться без успеха.
Мой пьяный мозг меня не отпускал.
Летели брызги склянок, табуреты.
Не выдержав удара, стол упал,
Рассыпав по полу остывшие котлеты.
Потом все стихло. Только дым и мрак.
Несвежим духом тишина сопела.
Я вышел вон, направившись в овраг,
В крапиву уронив немогущее тело.
Проснулся с осознаньем – что-то жжет.
Взбодряя помутневший разум.
Встревоженная лошадь рядом ржет,
Окрестность освежая газом.
Нутро дрожало, и хотелось пить.
Пополз к ручью, где весело журчало.
От сцен всплывавших можно было выть,
Но совесть лишь угодливо молчала.
Насытившись водой, я дух не утолил.
С трудом поднялся и подался в люди.
Я шел, другою жаждою томим,
Был разговор с собой мучителен и труден.
Паранька что… ведь это не впервой,
Мы так частенько отмечали встречи.
Но тяжко на душе, да видел сон худой,
И главную печаль поправить нечем.
С соседом мы столкнулись где барак
Он брел в сельмаг, болезненно согнувшись.
По счастью, Ванька никогда не помнил драк,
Что делало реальность зримо лучше.
Увидев, оживился: «Слышь, Степан, -
Сипел слова, глотая торопливо, -
Спасти нас может налитой стакан,
Надежней – водки, а не выйдет - пива».
С деньгами, разумеется, напряг.
В карманах наших только лишь копейки.
Одна надежда – встретится добряк,
Лекарство примем тут же, на скамейке.
Иван вдруг оживился: «Глянь, Степан,
Навстречу нам спешит сама удача,
Ухватов Пашка, попросту Полкан,
Я знаю, он не ходит без заначки.
Полкан все сразу понял – не юлил,
Не поминал дела, пытаясь увернуться.
И мысль проста – вчера он тоже влил,
И бьет внутри, так можно и загнуться.
Стрясли, что было, - дважды повезло,
И вскоре ожила скамейка,
Шутили весело, без мата и не зло,
И часто слышалось спокойное : «Налей-ка».